1880–1934г.г.
Поэт, яркий представитель русского символизма, прозаик, литературный критик и философ Андрей Белый – сын удивительной культурной эпохи, получившей название «серебряный век». Малоизвестный современникам автор интересен изобретениями и открытиями, во многом определившими облик литературы начала ХХ века.
Родился Борис Бугаев (настоящее имя Андрея Белого) 26 октября 1880 года в Москве. Отец – известный российский философ и математик Николай Бугаев. Работал деканом физико-математического факультета в Московском университете, стал основателем математической школы. Мама – Александра Бугаева (до замужества Егорова) была первой красавицей Москвы, открыла сыну мир музыки, прививала ему любовь к произведениям музыкальных классиков. Мальчик рос в необычной атмосфере, где соединялась музыка и математика, и это нашло отражение в его поэтическом наследии.
До двадцати шести лет Борис жил с родителями в центре Москвы, там, где пересекается Денежный переулок и Арбат. В настоящее время там открыт музей Андрея Белого, единственный во всем мире.
В 1901-ом Андрей Белый – студент университета – опубликовал первое произведение. «Симфония (2-я, драматическая)» продемонстрировала ценителям поэзии рождение жанра литературной «симфонии», создателем которого по праву считается Андрей Белый. В начале 1900-х свет увидели «Северная симфония (1-я, героическая)», «Возврат» и «Кубок метелей». Названные поэтические сочинения – удивительный синтез слова и музыки, их называют ритмической прозой.
Андрей Белый внес ощутимый вклад в литературоведческую науку, стал автором исследовательских статей «Мастерство Гоголя», «Медный всадник», «Ритм как диалектика».
Андрей Белый скончался на руках Клоди 8 января 1934 года от паралича дыхательных путей. Похоронили поэта на московском Новодевичьем кладбище. Клавдия Васильева исследовала творчество знаменитого символиста, написав о нем книгу воспоминаний.
Источник: https://biographe.ru/znamenitosti/andrey-beliy
Библиография
Романы
- «Серебряный голубь. Повесть в 7-ми главах»
- «Петербург»
- «Котик Летаев»
- «Крещеный китаец»
- «Московский чудак»
- «Москва под ударом»
- «Маски. Роман»
Поэзия
- «Золото в лазури»
- «Пепел. Стихи»
- «Урна. Стихотворения»
- «Христос воскрес. Поэма»
- «Первое свидание. Поэма»
- «Звезда. Новые стихи»
- «Королевна и рыцари. Сказки»
- «Звезда. Новые стихи»
- «После Разлуки»
- «Глоссолалия. Поэма о звуке»
- «Стихи о России»
Андрей Белый — цитаты, фразы и афоризмы
Все русские — чудаки…
***
Жизнь в безвременье мчится
Пересохшим ключом:
Все земное нам снится
Утомительным сном.
***
И ты, огневая стихия,
Безумствуй, сжигая меня,
Россия, Россия, Россия —
Мессия грядущего дня!
***
Но как простить преступление такое, которое ранит детское сердце? Детское сердце берегите…
***
Россия — несчастная страна.
***
Россия таит несказанную тайну.
***
Самосознание русского начинает рождаться в трагедии разрывания себя пополам меж стихийным востоком и умственным западом; его рост в преодоленье разрыва.
***
Самосознание русского предполагает рост личности и чеканку сознания.
***
Личность, продукт люциферизации, выявила и нить нормального своего дальнейшего «порыва ввысь» в росте мысли и в правилах очищения мысли от чувственных примесей (весь философский праксис эпохи души рассуждающей) но еще более выявлялись все виды анормального, преждевременного экстаза вверх, сопровождавшиеся переносом так сказать «пыли» низшей сферы, ведущие к переуплотнению личности, к отложению на капле, преломляющей свет, так сказать твердых коростов: к ненормальному росту субстанции маски на «Я», до времени под этой маскою скрытом; грубо говоря, чрезмерная люциферизация «Я» под маскою личности непроизвольно приводит к стремлению «лягушки раздуться до вола»; печальная судьба лягушки: она — лопается.
Невский Проспект, как и всякий проспект, есть публичный проспект; то есть: проспект для циркуляции публики (не воздуха, например).
Андрей Белый, из книги «Петербург»
Культура есть осуществленное бессмертие в пределах нам данных форм существования.
Вот засяду, знаете, дома, буду пить бром и читать Апокалипсис.
Андрей Белый, из книги «Петербург»
Я путаюсь в каждой фразе. Я хочу сказать одно слово, и вместо него говорю вовсе не то: хожу всё вокруг да около… Или я вдруг забываю, как называется, ну, самый обыденный предмет; и, вспомнив, сомневаюсь, так ли это ещё. Затвержу: лампа, лампа и лампа; а потом вдруг покажется, что такого слова и нет: лампа. А спросить подчас некого; а если бы кто и был, то всякого спросить – стыдно, знаете ли: за сумасшедшего примут.
Андрей Белый, из книги «Петербург»
— … Я вот вам говорю, спорю с вами – не с вами я спорю, а с собою, лишь с собою. Собеседник ведь для меня ничто равно не значит: я умею говорить со стенами, с тумбами, с совершенными идиотами. Я чужие мысли не слушаю: то есть слышу я только то, что касается меня, моего. Я борюсь, Николай Аполлонович: одиночество на меня нападает: я часами, днями, неделями сижу у себя на чердаке и курю. Тогда мне начинает казаться, что все не то. Знаете ли вы это состояние? – Не могу ясно представить. Слышал, что это бывает от сердца. Вот при виде пространства, когда нет кругом ничего… Это понятнее мне. – Ну, а я – нет: так вот, сидишь себе и говоришь, почему я – я: и кажется, что не я… И знаете, столик это стоит себе передо мною. И чёрт его знает, что он такое; и столик – не столик. И вот говоришь себе: чёрт знает что со мной сделала жизнь. И хочется, чтобы я – стало я…
Андрей Белый, из книги «Петербург»Как ужасна участь обыденного, совершенно нормального человека: его жизнь разрешается словарем понятливых слов, обиходом чрезвычайно ясных поступков; те поступки влекут его в даль безбережную, как судёнышко, оснащённое и словами, и жестами, выразимыми – вполне; если же суденышко то невзначай налетит на подводную скалу житейской невнятности, то судёнышко, налетев на скалу, разбивается, и мгновенно тонет простодушный пловец… Господа, при малейшем житейском толчке обыденные люди лишаются разумения; нет, безумцы не ведают стольких опасностей повреждения мозга: их мозги, верно, сотканы из легчайшего эфирного вещества. Для простодушного мозга непроницаемо вовсе то, что эти мозги проницают: простодушному мозгу остается разбиться; и он – разбивается.
Андрей Белый, из книги «Петербург»
… у неё ведь был такой крошечный, крошечный лобик; вместе с крошечным лобиком в ней таились вулканы углубленнейших чувств: потому что она была дама; а в дамах нельзя будить хаоса: в этом хаосе скрыты у дамы все виды жестокостей, преступлений, падений, все виды неистовых бешенств, как все виды на земле ещё не бывалых геройств; в каждой даме таится преступница: но, совершись преступление, кроме святости ничего не останется в истинно дамской душе.
Андрей Белый, из книги «Петербург»
Софья Петровна Лихутина проживала в маленькой квартирке, выходившей на Мойку; там со стен отовсюду упадали каскады самых ярких, неугомонных цветов: ярко-огненных – там и здесь – поднебесных.
«Петербург»
Как и он, Николай Аполлонович; и тоже – у магазинной витрины, стоит себе – под распущенным зонтиком… Да ничего себе: он разве что смотрит… как будто; нельзя лица его разобрать. И что тут особенного? На этой вот стороне – Николай Аполлонович, так себе, для своего удовольствия… Ну и тот – ничего себе тоже: как Николай Аполлонович, как все проходящие мимо, – только случайный прохожий; и он тоже грустный и милый (как и все теперь милые); посматривает с независимым видом: я, де, – что ж, ничего себе: сам я с усами!.. Нет, – бритый… Очертание его пальтеца напоминает, но… что? Он не кивает ли?..
«Петербург»
Опять над нею залучился
Сияньем свадебный венец.
За нею в дрогах я тащился,
Неуспокоенный мертвец.
Сияла грешным метеором
Ее святая красота.
Из впадин ей зияла взором
Моя немая пустота.
Ее венчальные вуали
Проколебались мне в ответ.
Ее глаза запеленали
Воспоминанья прежних лет.
«Полное собрание стихотворений»
Прямо к лицу незнакомца приваливалась Липпанченки узколобая голова; в орбитах затаились пытливо сверлящие глазки; чуть вздрагивала губа и посасывала воздух.
«Петербург»
Вы шумите. Табачная гарь
дымносиние стелет волокна.
Золотой мой фонарь
зажигает лучом ваши окна.
Это я в заревое стекло
к вам стучусь в час вечерний.
Снеговое чело
Разрывают, вонзаясь, иглы терний.
Вот скитался я долгие дни
и тонул в предвечерних туманах.
Изболевшие ноги мои
в тяжких ранах.
«Полное собрание стихотворений»
И откуда-то издали приближался ропот. Ропот Вечности… Где-то трогались лесные вершины и можно было слышать: «Ты увидишь ее, но прошлого не загладишь, пока не придет смерть и не покроет тебя хитоном своим…»
«Северная симфония»
Аполлон Аполлонович мимоходом взглянул на помпейские фрески и вспомнил, чья заботливая рука поразвесила их по стенам; заботливая рука принадлежала Анне Петровне: Аполлон Аполлонович брезгливо поджал свои губы и прошел к себе в кабинет; у себя в кабинете Аполлон Аполлонович имел обычай запираться на ключ; безотчетную грусть вызывали пространства комнатной анфилады; все оттуда, казалось, на него побежит кто-то вечно знакомый и странный; Аполлон Аполлонович с большой охотой перебрался бы из своего огромного помещения в помещение более скромное; ведь живали же его подчиненные в более скромных квартирочках; а вот он, Аполлон Аполлонович Аблеухов, должен был отказаться навек от пленительной тесноты: высота поста его к тому вынуждала; так был вынужден Аполлон Аполлонович праздно томиться в холодной квартире на набережной; вспоминал он частенько и былую обитательницу этих блещущих комнат: Анну Петровну. Два уже года, как Анна Петровна уехала от него с итальянским артистом.
«Петербург»
Днем и сумраком объят —
Я, как ты, заря.
Это я плесну волной
Ветра в голубом.
Говорю тебе одно,
Но смеюсь — в другом.
Пью закатную печаль —
Красное вино.
Знал — забыл — забыть не жаль —
Все забыл: давно…
«Полное собрание стихотворений»
Сухие пустыни позора,
Моря неизливные слез —
Лучом безглагольного взора
Согреет сошедший Христос.
Пусть в небе — и кольца Сатурна,
И млечных путей серебро,-
Кипи фосфорически бурно,
Земли огневое ядро!
И ты, огневая стихия,
Безумствуй, сжигая меня,
Россия, Россия, Россия,-
Мессия грядущего дня!
«Полное собрание стихотворений»
Относится ли это содержание к сущности или видимости – все равно: мы любим все это, а разве любовь спрашивает? Разве она требует документов? Мы любим. Любя, выражаем.
«Чехов»
Здесь сознание отделялось от доблестной личности: личность же с пучиною всевозможных волнений (сего побочного следствия существованья души) представлялась сенатору как черепная коробка, как пустой, в данную минуту опорожненный, футляр.
«Петербург»
Жизнь – замкнутая отовсюду комната. Тут мы с рождения до смерти заключены как в темнице. Перед нами только стены, и никто наверное не скажет, что находится за ними.
«Чехов»
Шейный воротничок у особы был повязан галстухом – атласно-красным, кричащим и заколотым крупным стразом, полосатая темно-желтая пара облекала особу; а на желтых ботинках поблескивал блистательный лак.
«Петербург»
Незнакомец это подумал и зажал в кармане кулак; вспомнил он циркуляр и вспомнил, что падали листья: незнакомец мой все знал наизусть. Эти павшие листья – для скольких последние листья: незнакомец мой стал – синеватая тень.
«Петербург»
Николай Аполлонович неприятнейшим образом улыбался, представляя собой довольно смешную фигуру: запахнувшись в шинель, он казался сутулым и каким-то безруким с заплясавшим по ветру длинным, шинельным крылом; с таким видом свернул он на Невский; начинало смеркаться; кое-где в витрине поблескивал огонек.
«Петербург»
Окна запотели.
На дворе луна.
И стоишь без цели
у окна.
Ветер. Никнет, споря,
ряд седых берёз.
Много было горя…
Много слёз…
И встаёт невольно
скучный ряд годин.
Сердцу больно, больно…
Я один.
«Полное собрание стихотворений»
Со стола поднялась холодная длинноногая бронза; ламповый абажур не сверкал фиолетово-розовым тоном, расписанным тонко: секрет этой краски девятнадцатый век потерял; стекло потемнело от времени; тонкая роспись потемнела от времени тоже.
«Петербург»
А вода? Миг — ясна…
Миг — круги, ряби: рыбка…
Так и мысль!… Вот — она…
Но она — глубина,
Заходившая зыбко.
«Полное собрание стихотворений»
Планомерность и симметрия успокоили нервы сенатора, возбужденные и неровностью жизни домашней, и беспомощным кругом вращения нашего государственного колеса.
«Петербург»
